Ибо есть много настоящих, даже великих святых, которые никогда не были канонизированы (примером может служить Ориген) ... .

Только тот, кто рассматривает феномен  Оригена  во всей его полноте как пламенного «церковника», умершего смертью мученика, привязанного к букве и духу Священного Писания, к тому же и смелого богослова, попытавшегося употребить на пользу Истине Христа все великое и позитивное, что изобрели Греция и гносис, понимает, насколько он способен служить постоянно обновляющимся, плодотворным стимулом для церковного богословия и насколько необходимо его в этом качестве использовать.
При этом источник, из которого черпали не только совместно осужденные Дидим и Евагрий, но и святитель Василий Великий и оба Григория, стал затем невидим и недоступен; но там, где заглушаются и отравляются духовные источники, уже больше невозможно мыслить в открытом и неискаженном духовном пространстве.
Дионисия и святителя Григория Назианзина можно было привлекать открыто, а  Оригена  и Евагрия — только анонимно. Преподобному Максиму были не важны имена, лишь бы вновь забили эти великие источники, лишь бы они после сильнейшей нелицеприятной критической чистки снова стали доступны в свободном царстве духа по ту сторону всяческой «внутренней политики» и каких бы то ни было уколов совести.
На основе внутренне оправданной философии тварного бытия встречаются и достигают взаимопроникновения три александрийских платонических богословия ( Оригена , Евагрия, Дионисия).

Но это голос, который двигается прямо чрез все,  всегда спеша, без фанфар и без усталости, почти, кажется, без очевидной цели, одержимый (sic) почти на грани безумия, и всё же хладнокровный, чья недоступная интеллектульная сдержанность никогда не имела равных. Это не голос ритора (их было достаточно среди отцов, так что разница видна непосредственно) голос даже не  старающийся убедить, ни энтузиастический голос поэта (хотя образы и сравнения роятся пчёлами повсюду) слишком ровный, невлажный и ясный для этого, даже на грани бедности. Но это также не голос волшебника, ничего от пленяющих контрастов и барочного сверкания Ареопагита, ничего от магической словесной геометрии епископа Назианзинского. Всё здесь непреднамеренно, естественно, выраженно с умеренностью, не прекращающей поражать, со скромными апологическими выражениями  вроде «если угодно рискнуть смелым истолкованием», или, слегка улыбаясь, «вы могли бы рассмотреть, возможно ли»,  таким образом оставляя решение слушателю. Нет и следа августинского пафоса, который, не спрашивая,  раскрывает двери сердца и приучен, как врач, рассмотреть его обнажённым и поместить его перед Богом. но не менее далека проницательность и, в лучшем смысле слова, гуманистическая взвешенность великого сельского епископа Василия, который родился управлять, и в ком спокойствие - вторая натура. Голос александрийца более похож на накалённый безвлажный пустынный ветер к-й иногда проносится над дельтой Нила с вовсе неромантичной страстью – чистый огненный порыв. Два имени приходят на ум для сравнения – Гераклит и Ницше. Поскольку их работа также - внешне - пепел и несоответствия, и имеет смысл только потому, что огонь их душ, который вынуждает их неуправляемый материал к единству и, с крупным расходом топлива, весьма оставляет позади него след сквозь Землю. Их страсть, как бы то ни было, происходит от дионисийской мистерии мира. Но здесь, у Оригена, пламя  выбросывается вверх к тайне сверхмирового СЛОВА, к-й полнит лицо земли в её крещении огнём, воспламенённую и преображённую в Духе. В своей внутренней форме, затем, мысль Оригена – пожертвование в достижение одного единственного объекта, и это голос, речь, СЛОВО Бога и ничего больше. Но это голос, к-й порезает сердце как огненный меч,  речь, шепчущая с неотмирной нежностью одну тайну любви за другой, и СЛОВО, к-е суть свечение и отражение сокрытой красоты Отца. В безымянность этого СЛОВА, Оригенов голос тоже был отведен и в этой форме достиг универсального присутствия, о к-м мы говорим.

Ориген был гениальный христианский философ, немножко хулиган, в III столетии. Он совершенно ортодоксальный человек. Но дело в том, что с веками мера фиксирования ортодоксии, рефлексии о ней меняется в церковном сознании. Так вот то, что было нормой ортодоксии, — грубо говоря, Символ Веры, каким он был в III веке, — Ориген полностью принимает. Ориген не ортодоксален с точки зрении богословских формул последующих времен, но в своей Церкви Ориген ничему не противоречит.

Ориген из Александрии действительно является одной из самых значимых фигур для развития христианской мысли. Он вобрал в себя наследие Климента Александрийского, о котором мы говорили в прошлую среду, и нацелил его на будущее столь оригинальным образом, что наложил неизгладимый отпечаток на все дальнейшее развитие христианской мысли. Он был истинным «учителем», и таким его с тоской и глубоким чувством вспоминали оставшиеся ученики не только как блестящего богослова, но и как подлинного носителя того учения, которое проповедовал

Приглашаю вас - и тем закончу - принять в свое сердце учение этого великого наставника веры. Он восторженно напоминает нам, что в молитвенном прочтении Библии и последовательном жизненном усилии Церковь неустанно обновляется и молодеет. Слово Божье, которое никогда не устаревает и не исчерпывается, - достойное средство для этой цели. Ведь именно Божье Слово ведет нас действием Святого Духа ко все более полному пониманию истины

Но, несмотря на всё это, после долгой и отчаянной оппозиции, Ориген был отброшен и проклят* в Христианском богословии.  И даже если этот суд, как мы разъяснили (?) касается только сухого скелета его мысли, Ориген остался замеченным. Ибо фигура прямо держится костной структурой и когда лишена этого, разрушается безсильно.
Никакая большая система не позволяет форме и содержанию быть отдельно, даже когда они не сопутствуют так убедительно, как у Гегеля. Конечно, всегда возможно, что определённые стороны умозрительной системы правдоподобнее других – тогда она принимает некоторые и отторгает прочие. Но чем более просто такой выбор может быть сделан, тем меньше вклад у несущего эту потерю, и чем более существенна действительно была исходная структура, тем меньше она обладает мощным, центростремительным единством, стилем. Нелегко быть гегельянцем в логике, без того, чтобы им быть в философии истории, и государственности. Невозможно принять Критику чистого разума, и отбросить Критику практического разума. Конечно, Вы даже не можете воспринять первые мотивы Девятой симфонии, и забыть прочее. Поскольку правда всех больших вещей покоится меньше в том, что, чем в том, как; дух целого даёт настрой и единство ему. И всё участвующее в правде индивидуальной идеи в ней первичным образом.   
Это рассмотрение ставит нас прямо в средоточие наиболее проблемной части нашей темы. Многие до нас старались «христианизировать» Оригена указанным механическим путём. Вы отключаете предсуществование и возвращение, умеряете здесь и там некими экстравагантными способами и заканчиваете унылым, плоским изделием, полным прекрасных и безопасных вещей, но в котором никто не почувствует дыхание гения.
...
Это сердце слышимо только тому, кто глубоко исследует комментарии к Библии. Этого нет в ранней работе О началах, но в его комментариях к Ветхому и Новому Завету найдёт живой дух его мысли. (…)  Но в дали, где эта внутрення связь Оригеновой мысли ищется, мы, уже очевидно, помещаем себя по ту сторону чисто исторического интереса и устанавливаем на арене интеллектуальных вложений статую, чью весомость мы рассматриваем. Теперь, как мы уже наблюдали, было бы безнадёжным пытаться отделить на чисто материальный лад «гетеродоксальность» от «ортодоксальности» у Оригена, т  о , неизбежно то и другое воспроизводится в нашей картине.