Помню ощущение, когда я вернулся в Москву в конце августа 1991 года. Истерика уже завершилась, и город был холоден. Это был не только холод приближающейся осени, нет – это была прохлада какого-то отчуждения, инаковости, будто и не город встретил меня, а синяя тень. Город, каким я знал его, умер. И потом меня долго не оставляло это впечатление: мертвый официальный город, напоминающий мавзолей среди выстуженных ноябрьских полей, и другой – который зримо присутствововал на площадях и в переулках: грязный, страшный, веселый и торжественный – то ли бомж-зомби, то ли воскресший праведник. Стоящий с тобой рядом – с пластиковым стаканчиком водки в зимнем открытом кафе, мечущийся шаровой молнией среди вороних стай. Этот город, тайный город, город-изгой был расстрелян в 1993 году – разнесен по четырем сторонам света, его прощальные огни – всполохи взрывов – хранятся на сетчатке глаз: то ли проклятие, то ли пароль.
Нынешняя Москва – не старая-третьеримская, не земная-красноглиняная, а будто бы транзитная. Длинный-длинный перрон с плакатами всех эпох, торговцами и воздушными шариками. А потом перрон кончается, и поезд выезжает в поля.