*КОРЕНЬ БЕД*

Конечно, первопричина катастрофы 1917-го года – это попытка заменить
царя. Попытка, очень быстро приведшая к крушению института монархии
как такового, что и предопределило весь дальнейший стремительный
обвал, исчезновение России.
Отречение открыло ящик Пандоры, стало началом правового и социального
крушения. Вообще же, например, правым кадетам (Набоков, Струве)
дальнейшая катастрофическая перспектива стала понятна чуть ли не в
первый день Февральской революции. Набоков (отец писателя) вспоминал,
что 2-го марта пребывал в эйфории примерно часа два, пока шёл по
Питеру к Таврическому дворцу, где ещё размещалась Госдума. Иллюзии
исчезли, когда Набоков увидел революционные толпы, заполонившие
обитель русского парламентаризма, в одночасье превратившуюся в Совдеп.
Стало ясно, что в результате тылового военного бунта на волю вырвалось
левое варварство, которое сметёт культуру, право и государственность,
да и просто – бытовую цивилизованность.
Говорят порой, что после Февраля Россия стала самой свободной страной
в мире. Однако чем была эта свобода для офицеров, зверски убитых
разнузданной пробольшевиченной солдатнёй и матроснёй, или для
помещиков Бунина и Рахманинова, вынужденных бежать из своих усадеб?
Какая может быть свобода в условиях крушения права и торжества дикости
на местах?
Временное правительство цеплялось за последний рычаг легитимности –
выборы в Учредительное собрание. Однако уже в марте 17-го, после того,
как Февраль сразу же дал резкий, петросовдеповский крен влево, было
понятно, чем оно, УС, станет. Всеобщее голосование в полуграмотной
стране, не так давно вылезшей из затянувшегося крепостничества, с
преобладающим общинным крестьянством без твёрдых представлений о праве
и собственности – это, вообще-то, полное безумие. Как показала
дальнейшая история, страна была не готова ни к четырёххвостной
демократии, ни, извините, к федерализму. Заявивший о себе после
Февраля сибирский автономизм (областничество), идеи казачьего
суверенитета, да и, уж простят меня украинцы, эволюция требований
Центральной рады (довольно-таки левой, кстати) – всё это ослабляло и
без того слабое Временное правительство и вряд ли было адекватным в
воюющей стране, находящейся на крайне рискованном переломе, в условиях
нарастающего красного радикализма. К Февралю Россия в целом дозрела
максимум до Государственной думы и земского самоуправления – вся
послефевральская история тому свидетельство. Потом, если б успешно
проскочили 1917-й, после двадцати успешных столыпинских лет и
укоренения капитализма, в условиях грамотности, мощи и сытости, можно
было бы подумать о каких-либо моделях федерализма. (Впрочем, в
экстремальных условиях гражданской войны и сложившейся после 17-го
года новой реальности Белое движение на позднем, врангелевском этапе с
готовностью рассматривало вопрос о федерации.)
Четырёххвостка, по которой проходили выборы в УС, стала рычагом
дальнейшего левого поворота. Это был тот самый случай, когда впору
усомниться в непререкаемой пользе всеобщего, равного, тайного и
прямого избирательного права. Даже если бы Учредительное Собрание не
было разогнано Лениным, оно не спасло бы положение. Да, большинство в
УС составили всё-таки не большевики, а эсеры, но первое, что сделало
Учредительное Собрание – пропело по инициативе Ленина «Интернационал»
и национализировало землю, причём не только помещичью, но и
крестьянскую. Эффективные передовые помещичьи хозяйства (а таковых
было немало) и перспективные кулацкие хутора, отруба – накрылись.
Великое дело Столыпина – прививание крестьянству представлений о
частной собственности, внедрение института частной собственности в
крестьянскую среду, т.е. то единственное, что давало надежду на
нормальное историческое будущее – было похерено. Впрочем, ещё ранее
Временное правительство, потакая левизне народной, свернуло
спасительную Столыпинскую реформу – о ней вспомнит лишь гетман Украины
Павел Скоропадский в 1918-м (совершенно недооценённая фигура, как и
его гетманат в целом), да генерал Врангель в 1920-м, в Крыму, накануне
окончательной катастрофы.
Думско-монархическая РИ с её бурно развивавшимся капитализмом – вот
была единственная надёжная основа для пути в историческое будущее и
дальнейшего становления России как части Западной цивилизации. Но к
несчастью на том этапе даже наши западники-кадеты, при всех моих к ним
симпатиях, отказывались понимать колоссальное значение той же
Столыпинской реформы и отвергали её. Пожалуй, чёткое понимание этого
вопроса было только у октябристов, поддерживавших Столыпина. Но,
однако, и Гучков, лидер октябристов, стал в Феврале одним из
инициаторов замены царя. Ни у кадетов (ставших позднее активнейшими
деятелями Белого движения), ни у октябристов не хватило тогда
ответственности и ясного понимания положения дел, знания русского
народа и России. Позже, в эмиграции многие кадеты признавали, что
потенциал позитивного развития предреволюционной страны был велик.
Как показала дальнейшая история, единственной адекватной реакцией на
февральский Петроградский бунт могло бы стать только скорейшее и самое
решительное подавление при помощи верных войск, которые тогда ещё
имелись. Вот с этим-то оргвопросом и надо было ехать думской делегации
к Николаю Второму в Псков, а не с проектом отречения императора,
ставшим концом монархии и началом катастрофы. Говоря словами
Новодворской, Октябрь надо было утопить в крови ещё в Феврале. Не
демократия – немедленная и повальная – и не созыв УС были ключом к
нормальному, цивилизованному будущему, а сохранение института монархии
и, что принципиально, власти именно действующего монарха. Всякие
подвижки в этом ключевом вопросе были связаны с колоссальными рисками.
Системе требовалось продержаться до намеченного переломного весеннего
наступления – глядишь, и проскочили бы крутой поворот.
То есть, подводя итог, главным фактором прогресса и модернизации
являлись не народ, не общественность, а думская монархия во всеоружии
Столыпинской реформы и бурно развивающегося капитализма. Если смотреть
трезво, это и была «русская демократия», адекватная тому историческому
этапу. Надо честно сказать, что столыпинский – единственный
спасительный – путь был непопулярен в значительной части общинного
крестьянства и мог осуществляться только СВЕРХУ, при решительном
подавлении всех поползновений к чёрному (точнее, красному) переделу.
Капиталист и свободный крестьянин-собственник, имеющие твёрдую опору в
монархии – вот два столпа возможной до определённого исторического
момента новой буржуазной России, России русской политической нации,
гражданского общества и сильного среднего класса.
Именно возникавшие очертания этой России повергали в уныние Ленина,
говорившего в эмиграции, что на его веку никакой революции не будет.
Ильич опасался, что возникнет, наконец, договорённость царя с
либералам, и это станет концом упований экстремистов. К величайшему
несчастью так не случилось, и Ленин получил супер-подарок в виде
исчезновения монархии. Лишь позднее, в условиях гражданской войны, те
же кадеты, поддерживавшие диктатуру Колчака, правительства Деникина и
Врангеля, обрели трезвый взгляд на вещи. Левый хаос (остановить его
попытался Корнилов в августе 17-го) в одночасье смёл нормальную
человеческую жизнь, и мы по сей день живём в режиме длящейся
катастрофы. Уже давно нет ни России, ни того народа. То, что видим
сейчас – это Построссия с новым населением, возникшим в результате
массового большевистского геноцида и столетнего идеологического
оболванивания. На этой отравленной почве пока проваливаются все
попытки возвращения к нормальной жизни (если таковые и были). Короче,
это уже совсем другая история и другой, весьма непростой разговор.